ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · 1920–1945
Глава 7. Цена заботы и новый адрес. 1937
В этой главе
Первый год в Барановичах
В первый день 1937 года дети уже могли рассказать о том, что изменилось за год. Впереди у дома были новые планы, но также болезнь и потеря, которых никто не мог вычеркнуть из его истории.
Первого января 1937 года на собрании заговорила Соня. Ровно год назад они с Дуней приехали ночью, плохо одетые и замёрзшие. Их вымыли, переодели, накормили, уложили в чистую тёплую постель. Теперь у обеих были платья, обувь и пальто; они учились во втором классе. Покровская сохранила это детское сравнение: первый год дома можно было измерить тем, что прежде казалось недоступным. 124
На январской фотографии дети и взрослые стоят возле дома зимой. Подпись ясно называет город и месяц — Барановичи, январь 1937-го, — но не раскрывает имён взрослых. Рядом с рассказом Сони снимок становится ещё одним свидетельством жизни, уже обретшей порядок. 97
Пока в доме шли уроки и готовили еду, у учреждения продолжалась другая жизнь — в канцелярских письмах. 2 марта 1937 года Новогрудское воеводское управление сообщило в Варшаву о приюте, открытом лодзинской общиной. Чиновники выясняли, утверждён ли её устав и допускает ли он работу в другом воеводстве. Перед государственными учреждениями организатором выступало лодзинское правление. 82
Весна 1937 года. Мышаки у постели Доси
В марте девочки заболели коклюшем. В апреле Кобяко пришлось поехать в Киверцы по делам приюта; её временно заменяла сестра Бруй. Особенно тяжело болевшую Досю приняли к себе супруги Б. Мышак. Так в июльском номере The Gospel Call описано начало испытания, которое вскоре переживёт весь дом. 125
Мышаки прежде помогали искать комнаты и дали лампу для первых вечеров. Теперь их помощь означала уход за больным ребёнком. Вернувшись, Кобяко осторожно перевезла Досю в приют. Врачебная помощь не остановила ухудшения; публикация говорит об осложнениях болезни. 125
Остальные дети приносили к постели лучшее, что у них было: воздушные шарики, яркие бумажки, картинки. Мышак дежурил вместе с Любой. Однажды она легла ненадолго, измученная долгим уходом, и проспала три часа. Когда вернулась, он рассказал ей, что происходило у кровати. Эти часы сохранились среди самых подробных свидетельств участия местной семьи в приюте. 125
14 мая 1937 года Дося умерла. По рассказу Лидии Вестинг, последние минуты она провела на руках у Кобяко. Старшая сестра Нюся осталась в доме без неё. В письмах и на фотографиях продолжала жить маленькая девочка, подражавшая старшим, любившая библейские рассказы и просившая о большом доме для других сирот. 125
После ухода за Досей тяжело заболела супруга Мышака. В июльском номере муж просил о молитве за неё. Журнал связывал её нездоровье с пережитым уходом, но отдельного медицинского заключения не приводил. Для семьи это было новое ожидание у постели близкого человека. 126
Собрания после утраты
В июньском отчёте Мышак рассказал о крещении ещё шести человек в Барановичах: из-за плохой погоды приехали не все. В Лохозве и Яжонах он провёл первые евангельские похороны. Дом и двор заполнились людьми, многие слушали через окна. К кладбищу шли с гимнами; у могилы он читал о воскресении из пятнадцатой главы Первого послания к Коринфянам. После пережитой домом утраты эти строки отчёта звучат особенно близко. 3
Большой дом. Взгляд в сторону Киверец
К июню 1937 года обсуждение большого дома перешло в переписку о покупке. Иван Панько координировал приобретение здания Яна Зуба-Золотарева в Киверцах. В письмах появляются задаток, переводы, имена жертвователей. Ведомость на 4131 злотый 30 грошей включает восемьдесят злотых от Станислава Недзвецкого из Радошковичей. Расширение становилось общим делом нескольких районов. 127128
Недзвецкий участвовал в этой помощи, как прежде участвовал в барановичских собраниях. Документы позволяют поставить его рядом с другими людьми, поддержавшими дом, сохраняя различие их ролей: от замысла Нитш и местного труда Мышаков до управления Лодзи и ежедневной заботы Кобяко. 127103113
Само здание было старше нового замысла. Сохранились чертежи и разрешение на строительство, выданное в июне 1930 года. Тогда речь шла о жилом доме; сиротским он должен был стать после покупки и перестройки. Разные даты относятся к разным этапам его судьбы. 12913012725
Летом 1937 года Союз приобрёл дом. Прежний владелец, брат Зуб-Золотарёв, эмигрировал в Аргентину. Теперь требовались ремонт и перестройка. После арендованных комнат появлялась возможность устроить постоянное помещение и со временем принять больше детей. 25
Вслед за июльской просьбой о молитве за Марфу Мышак пришло известие, что она значительно окрепла и продолжает выздоравливать. Бронислав и община пережили ещё одно время тревожного ожидания. 23
Август. Прощание с Карпом
В августе 1937 года пришла весть о смерти Карпа Леоновича — того самого проповедника, чьё появление в барановичском собрании Шмидт описал несколькими годами раньше. Карп приехал в Вильно, чтобы устроить операцию старшему сыну. Там он тяжело заболел и умер вечером 8 августа; 11 августа состоялись похороны. Некролог просил верующих поддержать оставшуюся семью и продолжить начатую им работу. 92
Осенью 1937 года воспитанницы переехали из Барановичей в Киверцы. Главная тяжесть устройства дома легла на Любовь Кобяко. Она работала сверх сил, заболела, затем постепенно оправилась. В новом помещении жили семь круглых сирот и одна девочка, потерявшая одного из родителей. Дом продолжал расти, уже за пределами города, где началась его история. 25
Артур Бергхольц и М. Вербицкий во время посещения застали Анастасию Лемешук: она снова приехала помочь Любе. Возвращалась и сестра Бергхольц, прежде работавшая с детьми. Покупка и ремонт оставили долги; на повседневное содержание требовались новые пожертвования. Переезд давал больше места, но не отменял зависимости от людей, готовых поддержать дом. 25
Барановичский этап закончился. В найденном помещении на улице Жвирки когда-то занимали стулья и ждали кровати из Вильно; теперь дети и взрослые уходили в собственный дом. С ними переходили опыт уроков, огорода и праздников, память о первой встрече с Валей и о Досе, которая до нового адреса не дожила.
Декабрьские письма и прощание
Даже в декабре 1937 года учреждения продолжали выяснять, кем был утверждён устав. Министерство сообщало, что само его не утверждало, и запрашивало Лодзь. Рассмотренная переписка не содержит окончательного решения. Детская жизнь уже шла дальше, пока бумаги ещё искали своего завершения. 82
21 декабря 1937 года в виленской больнице умерла Елена Покровская. Иван Панько сообщил в некрологе о её последней болезни, раке, и вспомнил, как любили её дети. Раньше она вела воскресную школу в Новосёлках, помогала Кобяко; в конце жизни мечтала переводить с немецкого книги для детей. В рассказе о ней осталось намерение сделать ещё один подарок тем, кому она столько служила. 7894
Учитель, которому помогла община
Незадолго до конца того же года Панько побывал на открытии молитвенного дома в Хвоево. Оттуда верующие пригласили его в соседние Петковичи. 27 декабря после вечернего собрания общинный комитет обсуждал, кому поручить воскресную школу. Все предложили Ивана Сидорко. Он согласился бы заниматься с детьми, но, не имея земли и кормя большую семью, летом пас чужой скот, а зимой брался за любую работу. 93
Руководитель общины Иван Павлюченко предложил обеспечить будущего учителя рожью и картофелем. Тогда ему не пришлось бы тратить всё время на поиски заработка. В тот же вечер верующие записали свои обещания: сорок шесть пудов ржи и двести пудов картофеля. Панько запомнил, как практическая забота о семье помогла решить вопрос, от которого зависела воскресная школа. Община могла поддержать обучение детей тем, что выращивала на собственной земле. 93
Сорок шесть пудов ржи и двести пудов картофеля — такими словами собрание ответило на нужду учителя. В истории приюта помощь тоже измерялась вещами и продуктами. Образование детей становилось возможным там, где взрослые соглашались разделить его ежедневную стоимость. 93
Что остаётся после писем
Вера Нитш начинала этот путь с давней мечты и писем о поисках постоянного служения. Мышаки поддержали его знакомством с городом, переговорами, своим жильём и ночным дежурством у ребёнка. Кобяко научилась быть рядом с девочками каждый день. Их разные труды сошлись в одном доме.
Письма сохранили цену кровати, расходы на перевозку, длину ткани, грядки и распорядок. Через эти подробности видна мера заботы: детей кормили, одевали, учили, ждали вместе с ними и утешали. Так евангельская вера получала осязаемое присутствие в их жизни.
На сентябрьской фотографии останутся семеро. У каждого ребёнка — своё имя; у дома — множество помощников. Рассказ о нём продолжится в Киверцах, а Барановичи сохранят память о первых комнатах и людях, которые согласились их приготовить.