ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · 1920–1945
Глава 6. Семь имён за одним столом. 1935–1936
В этой главе
Валентина. Дорога к белой постели
Первая воспитанница приехала 7 декабря 1935 года. В русском письме Кобяко и под альбомными фотографиями её называют Валентиной Аксенович. В англоязычной публикации мартовского номера The Gospel Call of Russia за 1936 год имя передано как Valencia Aksenovich — отсюда знакомая читателям прежнего текста форма «Валенсия».105114110
О ранней жизни девочки мы знаем из рассказа воспитательницы. Мать долго болела и умерла. Ребёнка передали почти слепому дяде, у которого не хватало средств даже для собственной семьи. Он добывал пищу подаянием и часто брал племянницу с собой: по словам Кобяко, дома жена дяди обращалась с девочкой жестоко.105
Узнав о приюте, он попросил принять ребёнка. На поезд денег хватило только на две остановки. Остальные пять километров пришлось идти пешком. Там, где снег был глубоким, дядя нёс Валентину на спине.105
На девочке были две короткие рубашки, платье и одолженное пальто. Грубое полотно покрывало голову и одежду. На ногах — сандалии и тряпки вместо чулок. Воспитательница сохранила эти подробности в письме: по ним можно понять, с каким недостатком самого необходимого ребёнок дошёл до нового дома.105
Сначала девочку согрели и накормили. Затем Люба подстригла ей волосы, вымыла, одела в приготовленные вещи. Белая постель оказалась частью той перемены, которую маленький ребёнок ещё не умел объяснить. Укладываясь, Валентина спросила: «А как будет в небе?» Кобяко поняла вопрос как удивление: здесь было настолько хорошо, что девочке, возможно, казалось, будто она уже попала туда.105
Позднее Валентина говорила, что молилась о матери и теперь получила её. Но тут же возникал другой детский вопрос: где отец? В знакомых ей семьях рядом с мамой был и папа. Кобяко объясняла, что здесь она заботится о девочках, у которых нет родителей. В первые разговоры приюта входили и радость, и та пустота, которую невозможно было заполнить сразу.105
В первые недели сама Люба нуждалась в заботе. Четыре дня голос почти не служил ей, даже шёпот причинял боль. На встрече служителей, продолжавшейся до позднего вечера, она сначала стеснялась просить молитвы: братья устали. Но затем рассказала о своей нужде. По её свидетельству, после молитвы с помазанием и возложением рук голос вернулся, боль уменьшилась, и она начала славить Бога на иных языках. Пожертвования позволили заплатить аренду и купить одежду Валентине; районный казначей из Новогрудка передал ещё сорок три злотых. 36
Один из ранних сборов сохранился в отчёте районного комитета за 16–17 декабря 1935 года: для приюта поступило 52 злотых 40 грошей, которые передали Любови Кобяко. За этой небольшой суммой стояла общая забота верующих о начавшем работу доме. Нехватка средств мешала принимать новых детей: следующую девочку можно было взять, лишь когда хватало места, пищи и денег на её содержание.84720
Семь имён за одним столом
В январе 1936 года к Вале присоединились другие девочки. В отчётах появлялись списки, даты рождения, сведения об опеке. Но письма Кобяко сохраняют гораздо больше: как ребёнок боялся, играл, учился доверять, вспоминал мать. Прежде чем продолжить общий рассказ, познакомимся с каждым из них.
Помощью дома пользовались и другие дети. В мартовском сообщении 1936 года Петерсон называл шестилетнюю Анну Зигар, потерявшую одного из родителей. Ещё одна девочка, жившая с матерью, ежедневно приходила на обед: одна её нога была короче другой, а у матери не хватало средств на содержание ребёнка. 37
Петерсон писал о комнате для десяти — двенадцати детей, но просьб было больше, чем свободных постелей. В очереди значились шесть круглых сирот и тринадцать детей, потерявших одного из родителей; обращались и крайне бедные семьи. Аренду он оценивал в шестнадцать долларов в месяц, содержание девочки — примерно в восемь. За цифрами стоял трудный выбор: помощь следующему ребёнку требовала средств, которых дому ещё не хватало. 37
Анастасия Лемешук привела в приют две пары сестёр: Анну и Надю Немуха, Анну и Феодосию Мамчур. В письмах Кобяко сохранились сведения об их прежней жизни и о людях, помогавших детям до отправки в Барановичи. 7117118
Соня. Пастушка, которая умела вести за собой
София Хомушко родилась 6 мая 1927 года. После смерти родителей семья жила в тяжёлой нужде. С семи лет Соня пасла коров; однажды волки напали на животных, и пережитый страх надолго остался в её памяти. Учиться прежде удавалось не всегда: без обуви дорога в школу зависела от погоды.115
Софию приняли в приют 1 января 1936 года. В её новой жизни Кобяко заметила способность устраивать общую игру: другие дети охотно следовали за Соней. Она любила слушать духовные рассказы и могла признавать собственные проступки. Перед нами постепенно раскрывается деятельная девочка со своим чувством справедливости и характером.115
Дуня. Забота, требовавшая терпения
Евдокия Федкович, которую в доме звали Дуней, родилась 19 ноября 1927 года. До приюта ей не хватало одежды и обуви; зимой ноги страдали от холода. В рассказе Кобяко сохранился и тёплый угол возле печи, где девочка находила место для сна. Уже в доме понадобилась помощь с больными зубами.116
Первые перемены во внешнем виде наступили быстрее, чем перемены в поведении. Привыкать к общим правилам, занятиям и близости других людей Дуне было трудно. Письмо воспитательницы показывает труд, для которого мало одной удачной фотографии: снова объяснять, ждать, помогать и помнить прежнюю жизнь ребёнка. Кобяко надеялась, что постоянное внимание со временем даст результат.116
Ханя и Надя. То, что мать успела оставить
Анна и Надежда Немуха были сёстрами. Их отец работал сапожником; болезнь сердца не позволяла ему выполнять тяжёлую земледельческую работу. После смерти отца, а затем матери детям пришлось пережить голод и недостаток ухода. Анна сохранила память о том, как мать водила их на собрания и молилась, чтобы дети выросли верующими.117
В новом доме девочки, прежде слабые и замкнутые, постепенно становились разговорчивее и включались в игры. Младшая Надя особенно тянулась к ласке. Она наблюдала за старшими, рисовала, пробовала разбираться в цифрах. В письме об этих сёстрах Кобяко сформулировала одну из главных мыслей своей работы: детям нужны питание, одежда и воспитание, а вместе с ними — материнская любовь.117
Нюся и Дося. Две сестры из Охрышковцев
Анна и Феодосия Мамчур происходили из Охрышковцев Кременецкого района. Их отец Василий умер в апреле 1934 года, мать Мария — в октябре 1935-го. Остались четверо детей; Анна и Феодосия были младшими. Деревенские верующие помогали им, насколько могли, но семьям с собственными детьми было тяжело взять на себя ещё полное содержание сирот.118
В январе 1936 года девочки оказались в приюте. Нюся училась рукоделию, старалась содержать вещи в порядке. Маленькая Дося подражала старшим: рисовала, изображала чтение, слушала рассказы. Вечерние разговоры снова и снова возвращались к маме. Детская вера связывала память о ней с надеждой когда-нибудь встретиться.118
У сестёр Мамчур после смерти родителей остались ещё старшая сестра шестнадцати лет и девятилетний брат. Старшая девочка заботилась о младших. Верующие кормили детей у себя и приносили им пищу, давали одежду. Перед отправкой двух сестёр в Барановичи община приготовила для каждой подушку, сшила бельё и передала домотканое полотно. Сиротский дом принимал детей, о которых уже старались заботиться люди из их родного собрания.7
Дом учился жить
По сообщению «Примирителя», в январе 1936 года в доме стало семеро девочек от трёх до десяти лет. Пять уже учились: четыре во втором классе и одна в первом. Две младшие оставались дома. На опубликованной фотографии за детьми стоят три женщины; подпись называет Э. Андерсон, Л. Кобяко и В. Нитч. Обязанности каждой в этой подписи не объяснены, но снимок сохраняет рядом детей и взрослых, участвовавших в их жизни. 720
Прибывших девочек мыли и переодевали. Часть вещей, поражённых вшами, приходилось снимать ещё до входа в дом; на коже оставались следы расчёсывания. Детям были нужны обувь, мебель, шкаф и игрушки. Кобяко писала, что они радовались даже клочкам ткани и бумаги. Первые заботы воспитательниц были самыми простыми и неотложными: чистота, пища, одежда, внимание к ребёнку. 7
Куклы оказались недолговечными: недорогие игрушки быстро износились от постоянных игр. Девочки молились о новых. Подержанную одежду миссия могла отправлять из-за границы, а кукол из-за таможенных расходов покупали в Польше. В доме появились ванна и необходимая мебель; шкафа пока не было. Приют обживался покупка за покупкой. 7
За чистой одеждой и пищей шла следующая забота — учёба. Анастасия Лемешук занималась с девочками. Дома звучали белорусский, польский и украинский; польский, нужный в школе, большинство поначалу почти не понимало. Нужно было помогать с уроками, объяснять незнакомые слова, учить рукоделию и домашним делам. Воспитание занимало весь день. 720
Любовь Кобяко замечала, что девочки учились молиться друг за друга и за родных, оставшихся вне приюта. Когда кто-нибудь приносил продукты или приходило известие о пожертвовании, дети просили Божьего благословения для тех, кто помог им. Собственные нужды они тоже открывали в молитве, а после получения необходимого благодарили Бога. Так в их повседневную жизнь входили имена людей и общин, благодаря которым у них появились дом, одежда и возможность учиться.49
В распорядке приюта день начинался в шесть утра: подъём, умывание и одевание. Затем общая молитва, завтрак, постели и сборы в школу. Маленьким полагался второй завтрак; после обеда — уроки под присмотром воспитательницы и прогулка. Вечером были чай, проверка заданий, шитьё, ужин и молитва. К восьми часам предусматривались тишина и сон.119120
Это сохранившееся расписание задаёт порядок, к которому стремились взрослые. Для детей, прежде зависевших от случайной еды и чужого решения, повторяемость дня могла становиться опорой. Завтрак следовал за пробуждением, вечер заканчивался постелью, а забота не исчезала после первого приёма.
В описи помещений детская спальня имеет размеры около пяти с четвертью метров на пять с четвертью, столовая — почти пять на четыре с третью. Здесь помещались постели и стол, уроки и игры, разговоры нескольких детей с разным прошлым. Размеры помогают понять, почему мечта о большом доме так скоро стала общей. 121
Кобяко понимала, что воспитательнице тоже нужны силы. Уже при обсуждении состава сотрудниц говорили о возможности сменяться и иногда выезжать на благовестие. Детское служение требовало постоянного присутствия и было тяжёлым физически. Письма о доме сохраняют и радость первых успехов, и усталость людей, которые делали эту работу каждый день.101117
Первая Пасха. Платья и бумажные пакетики
Весной 1936 года в доме готовились к Пасхе. В отчёте Кобяко с заголовочной датой 12–15 апреля перечислены шоколадные яйца, зайчики, цыплята и праздничные платья. Брат и сестра Бергхольц прислали двенадцать злотых. Одежду, полученную от миссии, переделывали для девочек.122
Праздник входил в детскую жизнь через множество небольших вещей. Новый наряд, сладость, подготовленное выступление, внимание взрослых — каждая из них делала этот день отличным от обычного. Кобяко рассказывала воспитанницам о воскресении Христа. Во второй день состоялось литературное детское собрание: девочки впервые выступали с декламациями, а детям воскресной школы приготовили бумажные пакетики с подарками.122
Вечером дети молились о чистом, новом сердце. В рассказе воспитательницы наряд и внутренняя перемена оказались связаны: девочки учились понимать, что в их жизни может обновляться не только одежда. Слова этих молитв дошли до нас через Кобяко, которая воспринимала детскую благодарность как плод своего служения.122
Весна и лето 1936 года. Жизнь общины
В мае 1936 года в Барановичи вновь приехал Л. Джонс, представлявший Восточно-Европейскую миссию в Австралии и Новой Зеландии. Путь по Польше для него подготовил Артур Бергхольц. Гости проповедовали в собрании Бронислава Мышака, а в воскресенье, 17 мая, присутствовали на водном крещении в деревне Сельце. В городском сиротском доме они увидели девочек, ради которых верующие разных стран соединяли свои усилия. 91
После Барановичей путешественники направились в Вильно, затем к Карпу Леоновичу в Мальковичи, дальше — в Пинск и Кременец. Многие ночи проходили в железнодорожных вагонах. Джонс возвращался к своему служению в Австралии и Новой Зеландии с намерением рассказывать о нуждах, которые увидел сам. Так история барановичского собрания и его приюта находила слушателей далеко за океаном. 91
31 мая 1936 года в Барановичах состоялось большое районное водное крещение: его приняли шестьдесят три человека.6
Музыкальная дорога. Письмо 1936 года
Июньский номер 1936 года сохранил ещё одну дорогу к городу — рассказ Михаила Клеменюка о музыкальной поездке. Двое служителей отправились на велосипедах, а он повёз цитру, аккордеон и скрипку поездом. Дата самого посещения Барановичей не установлена. В этом рассказе, опубликованном рядом с другими известиями о городском служении, до слушателей нужно было доставить и проповедников, и музыку. 74
Двое преодолели до Барановичей сто двадцать пять миль — с шести утра до десяти вечера. Последний отрезок ехали в темноте, без фонарей. В городе провели два собрания; музыка привлекла слушателей, а Бронислав Мышак пригласил гостей продолжить поездку по деревням. За все семь недель Клеменюк проехал около 665 миль на велосипеде, посетил 25 общин и участвовал в 45 встречах. Барановичи были частью этой длинной дороги; точного дня приезда письмо не называет. 74
К середине 1930-х годов работа Бронислава Мышака охватывала город и многочисленные окрестные населённые пункты. В июньском отчёте 1936 года названы Колдычево, Большая Лотва, Малосельце, Ляховичи, Мицкевичи и Утесы.3
После сильных дождей путь в Колдычево размыло. Мышак вернулся в Барановичи в промокшей одежде и в тот же день участвовал в вечернем богослужении. В другие места ездил на велосипеде. Некоторые деревенские встречи требовали отдельного разрешения районной полиции: прежде чем выехать, приходилось обеспечить и возможность самого собрания. 3
В Ляховичи приезжали дважды в неделю. В Мицкевичах слушателям пришлось около четырёх часов стоять: места не хватало. За первые пять месяцев 1936 года Мышак сообщил о тридцати четырёх обращениях в местах своего служения. На каждой строке этого отчёта — ещё одна деревня и ещё одна поездка. 3
В одиннадцать часов вечера на барановичской станции Бронислав Мышак встречал ещё двух путешественников — Говарда Картера и Лестера Самралла. Самралл запомнил его как человека, отвечавшего за районное миссионерское служение. Утром и вечером зал был переполнен. Рассказ об этом посещении появился в июле 1936 года. 104
Во время встречи Картер молился с возложением рук на Мышака. По свидетельству Самралла, Бронислав пережил крещение Святым Духом. Внешне привычная история приезда гостей стала для местного служителя событием личной духовной жизни. 104
Сентябрьский снимок
К сентябрю 1936 года у дома уже была своя детская история. На фотографии возле деревянной стены стоят семь девочек: Валя, Соня, Дуня, Ханя, Надя, Нюся и Дося. Их имена сохранил альбом. За каждым лицом — пережитые потери, дорога в Барановичи и первые месяцы рядом с воспитательницами. 97
Теперь у них были общая крыша, постели, школа и взрослая, которую они называли мамой. Из тех самых комнат, к которым ещё недавно шли пять кроватей товарным поездом, сложился настоящий дом. Снимок сохраняет короткую остановку в его жизни — время, когда все семеро ещё были вместе. 9798
Люди, которые помогали издалека
К зиме помощь дому собрали общины многих мест. С 1 по 8 ноября 1936 года прошла неделя помощи сиротам. Декабрьский отчёт перечисляет 713 злотых 84 гроша и 190 отрезов ткани — всего 425,65 метра. Часть полотна отложили для новых воспитанниц. Жертвователи думали и о тех детях, которых дом ещё только надеялся принять. 123
Продукты поступали почти исключительно из Барановичского повята: мука, картофель, крупы, капуста. Благодаря этой помощи забота о детях выходила за стены четырёх комнат. Кто-то отдавал деньги, кто-то полотно, кто-то часть того, что вырастил и заготовил для своей семьи.123
Лодзинская община участвовала и в управлении, и в снабжении; миссия обеспечивала переводы и связь с жертвователями. Письма, квитанции и списки пожертвований показывают совместное устройство приюта. У каждой присланной вещи были люди, для которых жизнь незнакомых девочек стала собственной заботой.113108109
Рождество. Рассказ Елены Покровской
В декабре 1936 года рядом с девочками целый месяц жила Елена Покровская. В марте она видела их лишь на один день; теперь могла заметить, как они изменились. Стали веселее, живее, разговорчивее, писала она в рассказе, опубликованном следующим летом. Дом успел дать им время привыкнуть к заботе. 124
Две воспитанницы носили школьные книги в мешочках из грубого полотна. Они молились, чтобы у «мамы» нашлись деньги на ранцы. Другой девочке нужна была обувь. Когда необходимые вещи появились, Покровская запомнила детскую радость. Для неё это были события, через которые девочки учились доверять Богу и замечать заботу людей.124
К Рождеству верующие приготовили подарки. Игрушки присылали также другие дети. В праздничный вечер Покровская рассказывала о рождении Христа, о бедности Вифлеемских яслей, о Божьей любви. В доме, где почти у каждого ребёнка была память о потере, эта история находила очень личный отклик.124
Покровская записала молитву маленькой Доси Мамчур о большом-большом доме. Девочка просила, чтобы верующие собрали деньги и приняли туда других сирот. Слушавшие её взрослые плакали. Ребёнок, совсем недавно нуждавшийся в помощи сам, уже думал о тех, кому ещё негде было жить.124
«Дядя Сергей»
Вечерами дети рассказывали Покровской о прежней жизни. Из одной такой беседы возникла история верующего, которого они называли «дядей Сергеем». Он решил привезти в приют двух сестёр, но заболел и молился, чтобы успеть довести дело до конца. По рассказу Покровской, он поправился; позднее прислал тридцать пять злотых на их содержание. Девочки продолжали молиться о нём. Полного имени этого человека публикация не приводит.124
В первый год дом узнал и радость общего праздника, и трудную повседневность. Девочки учились, просили ранцы, играли, молились о тех, кто помогал. Новый год они встретят уже с памятью о собственной первой ночи здесь.